Моя Семья. Белая книга среднего класса (whitebook) wrote,
Моя Семья. Белая книга среднего класса
whitebook

Categories:

О взаимодействии со властью и о Сколково

Тема принципиальности особо ярко встает в вопросе: участвовать оппозиции во власти или нет?
Для меня этот вопрос долго вообще не существовал.

Делай, что должно, и будь, что будет –

вот принцип, по которому я живу (я считал всю жизнь, что это христианская максима, не зря ее так любил Лев Толстой, а она оказалась сформулирована в «Бхагавадгите»(*1) ). То есть каждый из нас должен думать не о том, выгодно или нет ему совершать те или иные действия, а максимально использовать способности, дарованные ему, во благо своих близких и всего общества. И не важно, оппозиционер ты или нет, если есть возможность починить дороги в городе или построить людям жилье – иди и делай это.
«Чем хуже, тем лучше» - старый тезис, выдвинутый еще Пушкиным (*2) , развитый Достоевским в «Униженных и оскорбленных» и воплощенный в жизнь Лениным и Мао. Но он работает в условиях революционной ситуации, непосредственно перед развязкой. Люди решаются на перемены только тогда, когда надежды, что «само как-нибудь рассосется» уже не остается, и в политике, и в своей личной жизни. Перемены страшат, и иногда нужен небольшой дополнительный толчок, после которого события нарастают лавинообразно. Но превращать это в образ жизни? Те, кто это предлагают, либо вредители, либо лентяи и импотенты, скрывающие свою немощь за трескотней политических теорий.
Подобные «хранители оппозиционности» обычно припоминают мне историю со Сколково. То, как я строил в Подмосковье «город Солнца», а получил истерику федеральных телеканалов и иронические тычки коллег: «что, думал самый умный, да?».
Я уже понял: что бы ни сказал о Сколково – мне не верят. Но все равно говорил – в газетах, в телевизоре, у себя в живом журнале. Расписывал все пункты, на которые были потрачены деньги, прилагал к ним документацию, подтверждающую мою правоту, но вопросы никуда не делись и поныне. Меня по-прежнему спрашивают. За моей спиной тем более этот вопрос – «ты 750 тысяч в Сколково брал или нет?» - звучит постоянно. По логике – если человек задает вопрос, его интересует на него ответ, когда у человека есть интерес, он ищет, находит, читает. Все мои ответы по Сколково – многочисленны и доступны. Но, в конце концов, после многих часов допросов, после километров оскорбительных комментариев пользователей интернета, я понял: что бы я ни сказал, мне не поверят. Не поверят, потому что не захотят вдаваться в детали этого дела. Вдаться в детали – это потратить время, поработать мозгом, вчитываясь и анализируя. Кто будет этим заниматься? Только тот, кого действительно интересует ответ на вопрос. А любой российский гражданин, воспитанный двадцатью годами «реформ», твердо знает: работать с государственными деньгами и остаться чистеньким невозможно. А получить бюджетные средства и не прикарманить хоть часть – это вообще из разряда фантастики.
Поэтому я решил завести этот разговор с теми моими многочисленными согражданами, кому Сколково действительно неинтересно. В чьих глазах моя репутация замарана. С теми, чье мнение мне весьма небезразлично. Я не буду здесь ссылаться на цифры – кому интересно, и так их найдет.
Начну с самого – «Брал или не брал?». Конечно, брал. И много раз это подтверждал. У меня не было причин не брать. Напротив, эти деньги выдавались на вполне конкретное дело, в необходимости которого я был уверен тогда, и уверен и сейчас. И я не собираюсь от этих денег отнекиваться, даже после того, как ситуация с ними была вывернута действующими по приказу сверху следователями и приняла самые уродливые формы. Сейчас я могу успокаивать себя тем, что время покажет и поживем – увидим. Пройдет несколько лет, десятилетий, Сколково заработает, как надо, эта работа начнет приносить плоды, и тогда с расстояния времени станет видно, что все это дело - «Илья Пономарев, 750 тысяч, Сколково» - чистая политика. О деле этом напишут еще статьи – исследовательские, исторические, аналитические, а не разоблачительные – снимут документальные фильмы, возможно. Нужно всего лишь подождать. Человек, который чувствует – его совесть чиста – может спокойно ждать общественного суда временем.
В какой-то момент, устав объяснять, устав быть непонятым, я так и решил – подождать, пока время всех рассудит. И я бы ждал, продолжая просто ходить на судебные заседания, там на фактах и цифрах объясняя, что к чему, если бы не два случая, на которые можно было не обратить внимания, но я обратил.
Во-первых, мне пришло короткое сообщение от незнакомого мне пользователя – «Гореть вам, Илья, в аду. Это пожелание человеку, взявшему 750 тысяч, от человека, получающего 30 тысяч рублей в месяц». Что я мог сказать? Что я сожалею? Это будет неправдой. Что все, что я делал, я делал искренне? Это банально. Что цели, ради которых я работал, я считал и считаю правильными? Давайте тогда разбираться с целями и спорить о возможности модернизации в насквозь коррумпированной стране, которой управляют в интересах сырьевого бизнеса. Что когда Курчатов создавал в СССР первую в мире атомную электростанцию, а кругом была послевоенная разруха и жрать было нечего, он тоже не смог бы объяснить того, что в будущем сама жизнь и само время сделают явным? Мне скажут: «ты не Курчатов» и поспорить с этим будет трудно. Что я не положил эти деньги в карман, что я потратил их на выполнение той самой работы, которая, как бы громко это ни звучало, была направлена на развитие российской экономики и прекращение постоянного отъезда российских ученых и инноваторов? Но как я могу объяснить то, что уже объяснял сотни раз, и рассчитывать на то, что именно в этот раз меня поймут?
Я расстроился. Конечно, было обидно это читать, хоть и от незнакомца. Именно потому, что сообщение это писал не сетевой тролль, а человек, который искренне так думает. Я не хочу ненавидеть этого человека, пожелавшего мне гореть в аду. Я хочу поставить себя на место этого человека, живущего на тридцать тысяч в месяц в Москве, и постараться найти для него слова. Понятно, что человек этот никогда в руках таких денег не держал и понимает, что держать не будет. И если думать, что депутат их держал, положил себе в карман и потратил на себя и свои частные нужды, то да – это весомый повод для ненависти. Но я, по сути, их тоже в руках не держал. Эти 750 тысяч не были ни моей зарплатой, ни моим доходом. Они были деньгами, выданными мне на работу и потраченными исключительно на работу.
Сейчас я все-таки приведу несколько цифр. На Сколково было выделено 116 миллиардов рублей – это сколковский бюджет на пять лет. Значит, в год у Сколково было в среднем 23 миллиарда. Много это или мало? По сравнению с зарплатой в тридцать тысяч рублей – невероятно много. Но даже по сравнению с тем, что государство выделяет на нашу нищую науку – 477 миллиарда – не очень. Даже совсем не много.

Объем годового финансирования Сколково – это 2,5% от всех денег, которые тратит Россия на науку и образование, а от общего государственного бюджета – это всего 0,17%.

Кстати, я всегда с пониманием, но с несогласием относился к критике, которая звучит в адрес Сколково и технопарков со стороны научного сообщества. Ее суть всегда примерно одинакова – дайте денег самим ученым и не мешайте работать. С идеей дать денег ученым я согласен полностью; всегда считал, что надо создавать условия для работы и жизни в России не хуже, чем на Западе или в Китае. Вот только я категорически против работы «в стол», когда наши институты что-то придумывают, а предприятия потом покупают у западных компаний. Не из вредности, а потому что не дело это ученых – заниматься продажами своих изобретений или внедрением их на производстве. В СССР этим занимались профильные министерства, а в России это не делает никто. Поэтому мы можем в десять раз увеличить количество денег на исследования, но если не потратим совсем немного на внедрение, на поддержку молодых инноваторов, которые на основе отечественных научных открытий будут делать свои собственные компании, наука продолжит хиреть. Правительство понимает неэффективность сложившейся научной среды, и принимает решение уничтожить Академию наук. И хоть мало кто из академиков с этим согласен –

спасение РАН и российской науки в целом
в руках Сколково, технопарков и подобных им проектов.


Вернусь к своему рассказу. Второй случай произошел в Думе. Одному уважаемому депутату я пытался объяснить ситуацию со Сколково. Следственный Комитет рассказал всем, что я читал некие лекции, и получил за это деньги из бюджета по тридцать тысяч за каждую. А это – неправда. У всех при слове «лекция» в голове картинка – это когда профессор что-нибудь с трибуны говорит. Я такого не делал. В рамках всего этого дела были десятки публичных выступлений, когда я выходил к маленькой или большой аудитории и выступал, где по десять минут, а где и по полтора часа. Где-то это были круглые столы, дискуссии и переговоры. Задачей было рассказать, что такое Сколково, и привлечь к российскому проекту иностранных партнеров и инвестиции. Выслушать критику наших собственных инноваторов и переработать ее в рациональные решения. Каждый шаг необходимо было сверять с теми людьми, ради которых мы создавали Сколково. Чтобы его развитие не пошло по стандартному сценарию – государство само себе все решило, все построили, не спросив у тех, для кого строили, а потом выяснилось: работает плохо, использовать трудно. Этим занялся конкретно я, как главный по инновациям в Госдуме и бывший руководитель госпрограммы строительства технопарков. У меня был статус, полномочия, компетенция и опыт – необходимые составляющие для того, чтобы иностранный инвестор воспринимал тебя всерьез. И, конечно, деньги брались не за это, а на это. У меня пока нет индивидуального пропеллера, чтобы исключительно самостоятельными усилиями перелетать из страны в страну, в которых проходили встречи. Возможно, благодаря Сколково, нашим ученым и российским инновациям когда-нибудь в будущем такие пропеллеры появятся у всех российских граждан и нам станут не нужны самолеты и поезда, но пока для того, чтобы из точки А попасть в точку Б, мне нужно купить билет. Нужно поселиться в гостинице. Нужно привлечь экспертов и консультантов и оплатить их услуги.
В тот раз я сказал коллеге-депутату:
- Вот калькулятор, вот документы. Давайте сядем и все посчитаем. Это не сложно. Вы легко увидите, что себестоимость этой работы – те самые 750 тысяч, а если бы не просили меня как депутата, а заказывали бы ее коммерческой компании, то это обошлось бы российскому бюджету раз в десять дороже.
Считать коллега-депутат не захотел.
- Все равно, знаете ли, Илья, приличным людям таких денег не платят, - сказал он.
Что я мог ему сказать? Как ему объяснить? Все аргументы исчерпаны, и правда не в том, что приличным людям столько не платят, а в том, что многие люди просто представить себе не могут, как это можно: получить такие деньги и не потратить их на себя. Когда человек меряет по себе, переубеждать его бессмысленно и бесполезно. Для того, чтобы поверить мне – я взял и потратил на благое для страны дело – ему прежде придется поверить в то, что он сам способен взять и не искуситься. Но каждый человек знает себя лучше, чем знают его другие, и ошибка многих людей в том, что осуждая других, они не способны оторваться от себя, перестать судить других по себе.
Мы подходим к следующему пункту – а ради чего я тогда работал. Конечно, я строил свою карьеру, понимая, что успешная работа Сколково поднимет и меня самого высоко, а в успехе я не сомневался. Но все-таки главное – мне было интересно. Мне нравится создавать. Может быть, это тщеславие – иметь возможность показать построенное; но я предпочитаю считать это профессиональной гордостью. Мне нравится думать: без меня бы ничего не получилось. Особенно нравится, когда власть, твердящая на каждом углу, что оппозиция ничего не может, вынуждена прибегать к ее помощи. А я привык быть конструктивным. Привык, критикуя что-то, предлагать альтернативу. Кстати, любое оправдание неконструктивно, и мне сейчас приходится говорить не в свойственной мне манере, подбирать другие слова. Конструктивно – предъявлять цифры и факты. Я не привык сидеть и бухтеть – «Вот сволочи все во власти, ничего не делают». Свою правоту надо доказывать работой. Сколково для меня стало попыткой сделать важный проект по уму, сделать полезное дело для моих друзей и избирателей, и сделать его правильно. И у меня получилось. Мы добились другого налогового режима в пространстве Сколково, другой работы таможни и добились денежных инвестиций. Сколково стало тем случаем, когда многое из задуманного получилось. Проект Сколково пока еще не взлетел, не начал устойчиво работать, не стал самодостаточным, не окупился, но у него уже есть крылья, и когда-нибудь, а я думаю, случится это довольно скоро, вы сможете наблюдать его полет в сфере российских инноваций.
Вопреки всем утверждениям Следственного комитета, я не заработал на этом скором полете, и было время, когда тратил на развитие проекта свои личные деньги. Да, я делал это не только ради страны, но и ради витка в собственной карьере. Я и в страшном сне не мог подумать, что мои политические оппоненты обернут разотрут Сколково в пятно, которое плюхнется комком грязи на мою репутацию, и честные, хорошие люди, мои сограждане будут желать мне гореть в аду. Но если бы надо было вновь принимать это решение, я бы все равно пошел делать этот проект, разве что более жесткую позицию занял бы по некоторым кадровым решениям. Да, сейчас еще ничего материального в свое оправдание предъявить невозможно. Я не могу принести в руках другой налоговой режим, другие таможенные правила и иностранные инвестиции. Это то, что невозможно пощупать. Но можно сходить в наш новосибирский технопарк и посмотреть, как он работает – он на три-четыре года впереди Сколково. Многие мои идеи там успешно реализованы. Могу посоветовать вам сходить в кино и посмотреть фильм «Сталинград» - они снят в 3D, с использованием технологий Тимура Бекмамбетова, профинансированных Сколково. Наш главный конкурент – Джеймс Камерон, снявший «Титаник» и «Аватар». Но российская технология дешевле и не зависит от тысяч азиатов, вручную работающих над каждым кадром фильма. Нигде в титрах вы не найдете моего имени, но без Сколково этого проекта не было бы. Кстати, человеком, который уговорил лично Бекмамбетова делать технологию в Сколково, был сам Сурков. И таких примеров – уже много, в 2013 году число компаний-участников Сколково перевалило за тысячу.
Я не могу спорить с людьми, которые говорили – лучше бы пенсии и зарплаты учителям подняли. Находилось много «лучше бы», на которые стоило потратить сколковские деньги, и я всей душой за повышение пенсий и зарплат, и митинги устраивал по этому поводу, и законы вносил, но искренне не понимаю, почему это надо делать в противовес Сколково, а не, например, сочинской Олимпиаде. Зачем отказываться от того, что в будущем может сделать нашу страну сильной, что приносит в бюджет в деньги и создает новые рабочие места? Да, мы могли бы продолжать жить исключительно как сырьевая страна, отказавшись от развития технологий. Тогда бы мы подтвердили правоту фразы, которую, говорят, произнесла когда-то Тэтчер: «России не нужно такое большое количество населения». Действительно, если Россию воспринимать, как чисто сырьевую державу, то права Тэтчер, нам большое количество населения – ни к чему. Сорока миллионов человек вполне достаточно, чтобы обслуживать добычу газа и нефти и охранять трубопроводы. Но пройдет время, и все те же новые технологии сделают газ и нефть совершенно ненужными. Уже появляется другая энергетика – солнечная, ветряная, термоядерная. Как специалист по нефтянке говорю: нефть не иссякнет, она раньше станет не нужна. Если мы не будем развивать «ненужные» нам сегодня новые технологии, то другие страны будут. И когда, в конце концов, на полную мощь заработают альтернативные источники энергии, а так будет, то Россия окажется на обочине мировой истории, и, возможно, тогда нам и сорок миллионов человек будут не к чему.
Я видел Сколково – в своих расчетах, в своих размышлениях и представлениях. Я знал, что это будет за проект. Я видел его так отчетливо, что, наверное, был человеком, который понимал его лучше всех. «Инновации, инновации» - заводились все кругом, когда речь заходила о Сколково, но только я знал, каким образом эта инновация должна и будет происходить. Как работают венчурные фонды. Как работают инноваторы. Как происходит процесс внедрения. Ни Дворкович, ни Медведев, ни все кто были рядом с ними в обсуждении Сколково, не сталкивались с научным производством. Дворкович побывал в Кремниевой (она же Силиконовая) Долине, увидел, какие там у них клубы и поля для гольфа, вернулся восхищенный, но в инновациях не просвещенный. Инновации нашим неолиберальным экономистам, живущим в мире цифр, были просто чужды. Но я и не возражал против такого положения дел. Какая мне, в конце концов, разница, если они все равно будут строить то, чем я уже грезил, то, что было так важно для страны и для меня (по разным причинам), конечно, тоже.
Я просто пошел заражать этим проектом окружающих, и первым заразил Чубайса, тот – Суркова, и все вместе – Медведева. Потом я заразил еще Дворковича, и тот со своей стороны еще раз заразил Медведева. Впрочем, никто из них в этом не признается: у победы много отцов, а поражение – сирота. Но как бы то ни было, Медведев распорядился начать работу, и я был очень рад. Все считали, что Сколково возглавит Чубайс, но Путин сказал, что Чубайсу Роснано достаточно. Тогда появилась альтернативная тройка кандидатов. Номер один – Александр Абрамов, руководитель «Евраза», соратник Абрамовича, но он отказался. Сурков предложил Прохорова, но и того забраковал Путин: «пусть занимается своим ё-мобилем». Тогда Дворкович пролоббировал Вексельберга – запасной вариант. По-моему, сам олигарх узнал про свое назначение чуть ли не из новостей, чтобы не успел отказаться.
А пока руководителя у проекта не было, большие начальники пытались понять, что такое им поручил Медведев. Для этого решили устроить вылазку в Штаты, чтобы узнать, а как же там все это работает. Эта поездка в Бостон стала переломной в недолгой истории медведевской модернизации.
Шел январь 2010 года. Я, как обычно, использовал длинные праздники для совмещения приятного с полезным, и торчал с семьей в Бостоне, обсуждая с местными университетами и исследовательскими центрами во главе с Массачусетским технологическим институтом (MIT) сотрудничество американских и российских начинающих компаний. Было уже число десятое, и я собирался назад в Россию, когда мне позвонил мой хороший друг Джон Престон, бывший глава центра коммерциализации технологий MIT, а тогда глава крупного венчурного фонда. Незадолго до того, в ноябре 2009го, он приезжал на ежегодную конференцию Роснано, где Чубайс познакомил его с главой Сбербанка Германом Грефом. Престон сказал – «Приезжайте к нам, и мы покажем вам, как и что работает». Люди друг другу вежливо поулыбались, ну и разошлись, как это обычно бывает.
Утром того дня, проснувшись часов в 10, я увидел на своем мобильном восемь пропущенных звонков от Джона. На автоответчике было пять или шесть встревоженных сообщений: «надо срочно поговорить». До самолета оставалось еще часов шесть; я позвонил.
Престон долго и аккуратно говорил со мной о российской политике. «Что там у вас происходит? Россия всерьез меняется?». Я почувствовал, что что-то происходит. Наконец Джон решился: «Илья, это, конечно, секрет, но они к нам едут – все! Мне ваш КГБ запретил кому-либо говорить об этом, но я один не справлюсь, что-то надо делать!». Выяснилось, что ему позвонила Ксения Юдаева (главный экономист Сбербанка) и сообщила, что Греф (имевший собственные виды на будущее Сколково) решил воспользоваться его любезным приглашением, и не только он, но и все российское руководство – Шувалов, Сурков, Кудрин, Собянин, Дворкович, Чубайс, Мау и много кто еще. Приезжают они через две недели, причем неофициально, как бы по дороге на Давосский форум. Как обычно, наше правительство нашло самое правдоподобное объяснение: Бостон же, как известно, как раз на полпути между Москвой и Швейцарией. Но глава делегации Шувалов в ходе всего визита ходил в каком-то спортивном джемпере, подчеркивая «случайный» и неофициальный характер визита. Встречали его люди в пиджаках и бабочках – в общем, смотрелось все колоритно и очень по-русски.
Вообще-то в Америке так не делается: встречи для таких дорогих гостей обговаривают заранее, примерно, за месяцев шесть. Мы встретились с Престоном и его партнером Ильей Дубинским, позже ушедшем на работу в Сколково и продумали программу приема, позже к нам присоединилась очень требовательное и придирчивое око Грефа Юдаева. Возникла забавная проблема: я поставил условием своей помощи личное участие во всех мероприятиях, но никто не был готов взять на себя ответственность за мое включение в состав делегации. Приняли соломоново решение: американцы решили считать, что я пришел с русскими, а с точки зрения российского протокола меня пригласили американцы. Это оказалось важно: переводчики зачастую были не в состоянии перевести вопросы и ответы сторон, и я тогда работал толмачом, переводя с инновационного на бюрократический и обратно.
Кульминацией того скоропалительного визита стал диалог между американцами и русской делегацией, заслуживающий быть внесенный в анналы истории наряду с фразой Тэтчер. Ректор Массачусетского Технологического Института Рафаэль Райф долго рассказывал гостям о системе финансирования исследований в США. Оживились все в тот момент, когда Рафаэль сказал, что на научно-исследовательские работы американское правительство выделяет MIT ежегодно около миллиарда долларов.
- Представляете, мы ежегодно коммерциализируем (*3) технологий на 400 миллионов! – с гордостью сказал ректор.
- Подождите, - явно не понял предмет гордости Собянин, - получается, вы напрасно тратите шестьсот миллиардов? Куда смотрит ФБР? Вы разбазариваете деньги американских налогоплательщиков? Почему вы до сих пор на свободе?
Мне пришлось перевести это трижды. По-моему, несмотря на краткий экскурс в российский Уголовный и Бюджетный Кодексы, Райф так и не понял вопроса.
- Есть такое понятие, как public good, - ответил ему американский ректор, - общественное благо. Американское правительство понимает, что тратит деньги на научно-технический прогресс, который все равно потом превратится в бизнес. Кроме того, надо учитывать рабочие места, создаваемые в новых предприятиях, и уплачиваемые им налоги. Нет-нет, - увидев скепсис, поспешил добавить обычно флегматичный профессор Райф, - вы не сомневайтесь, из MIT уже вышло предприятий, чей совокупный оборот составляет тринадцатую экономику мира!
В этот момент откашлялся Кудрин. Я напрягся и не ошибся:
- Каждый раз, когда мне говорят про общественное благо, я понимаю, что хотят украсть деньги из бюджета!
Надо сказать, что российская действительность, увы, подталкивает к такой точке зрения.

Проблема только в том, что если не давать денег тем, кто что-то реально делает, из-за того, что кто-то хочет украсть, то вокруг останется одно ворье, а нормальные люди разбегутся.

Замкнутый круг. У нас в России за двадцать лет «реформ» так и получилось.
После этого разговора и после той поездки Сурков сказал мне: «Ладно, черт с тобой, ты нам нужен». Мы договорились – про политику не говорим, тут наши взгляды расходятся, я остаюсь при своем оппозиционном настрое, но по Сколково мы работаем вместе.
Сейчас, спустя время, я – политик-оппозиционер – не чувствую себя замаранным деньгами власти. Я не жалею, что брал их на работу, потому что работа велась для страны и дала результаты. Я часто слышу мнение, что этими деньгами я замарал не только себя, но и весь белый цвет оппозиции. Да что я там замарал? Грязь – в глазах людей, которым лень разбираться в происходящем, лень прочесть много букв, проанализировать и сопоставить. Должен ли был я из страха перед осуждением этими людьми сидеть в интернете и пописывать разные посты и комментарии? Мне, если честно, все равно, что эти люди будут думать обо мне, просто потому что им периодически бывает нужна мишень, в которую можно бросить грязью. Хорошо, я заляпан – перед ними, но не перед собой. Моя совесть чиста. И если бы меня прямо сейчас собирались окунуть в кипящий котел, я бы погрузился туда с мыслью о том, что я сберег для своей страны пятнадцать тысяч лучших мозгов. Они не утекли на Запад или в Китай, они остались у нас – в Сколково. Как должен Эйнштейн был убеждать окружающих, что не зря потратил время на теорию относительности? Да подождите вы хотя бы десять лет, поберегите комья грязи. Через десять лет наше дело само скажет за себя, когда развернутся большие предприятия, когда работа закипит. Не могу же я требовать от Суркова, чтобы он прямо сейчас встал, подошел к котлу, в который меня макают выращенные когда-то им самим черти и сказал: «Нет, Пономарев хороший! Он делал так, потому что я его просил нам помочь!». Никто этого не сделает, не только Сурков. Но я могу к этому добавить следующее: «Если власть использует твою работу на благо страны против оппозиции, то это – плохая власть».
Декларацию о доходах я не скрывал, наоборот, гордился, что большинство депутатов зарабатывает на приватизированных предприятиях да на госбюджете, а я – на инновациях, на интеллекте. Деньги, выплаченные Сколково были задекларированы публично, с них уплачено около 3 миллионов рублей налогов. Все, кто был в теме инноваций и работы институтов развития, о них знали. Я сам обо всем происходящем рассказывал в своем блоге в Интернете, как об успехах, так и о неудачах проекта. Как обычно, ни у кого не было интереса к этому до тех самых пор, пока в эфире «Железных Леди» об этих деньгах меня не спросила Тина Канделаки. Видимо, этот эфир посмотрел кто-то с большими погонами, кто по своему невежеству был не в теме, возбудился и пошел в атаку. Для начала дав приказ Жириновскому обеспечить вокруг этого дела шумиху. Мы же знаем, что Жириновский начинает вопить только по приказу…
Я долгое время не верил в то, что из этого дела, где все чисто и прозрачно, можно раскрутить серьезный судебный скандал. Политика политикой, думал я, но есть государственные интересы, и они неприкосновенны. Скорее, я опасался, что мое взаимодействие с Сурковым по Сколково могут истолковать свои же союзники, как согласование с ним оппозиционных политических шагов. Но когда начали дискредитировать вместе со мной и сам проект Сколково, я понял, что врага надо искать не там. Мишень – не я. Мишень – Сколково и все те высоколобые выскочки, которые вдруг стали столь важными со своими айфонами и твиттерами. А я всего лишь инструмент в попытке уничтожить этот грандиозный и такой нужный стране проект. Оппозиция тут тоже не при чем. У атаки на Дворковича и Суркова есть цель – робкая попытка модернизации. Начавшийся скандал – реванш, восстановление интересов нефтяных и газовых госкорпораций и персонально их руководителей. Я злюсь и мне обидно. Мне стыдно перед Массачусетским Институтом, который я привлек к работе в Сколково и которого уверял, что если даже Медведев и Путин обратно поменяются местами, то проект от этого не пострадает.
Под это обещание MIT первый раз в своей истории отказался от традиционного переманивания научных кадров к себе. Иногда он снисходил до консультирования разных стран. И в первый раз этот университет (а по рейтингам он – лучший технический университет мира, что особенно печально, так как когда-то его модель была скопирована с нашей Бауманки), в котором придумали радар, ЭВМ и много чего еще, решил сделать в другой стране совместный ВУЗ – Сколтех (*4) . Увы, сейчас приостановившийся было ручеек уезжающих в Бостон ученых и инноваторов возобновился с новой силой.
Была и еще одна история, которую я до этой книги никому не рассказывал. После нее, собственно, и был заключен пресловутый контракт. Слово «депутат» вызывает ассоциация с толстосумом не только у 99% наших сограждан, но и у большинства власть имущих – кому как не им знать про спрятанные бизнесы, оффшорные компании и зарубежные счета «избранников народа»… Поэтому то, что в проекте появился человек со значком Госдумы, который наряду с олигархом Вексельбергом за свой счет летал по всему миру, устраивал приемы для иностранной профессуры и сотрудников фондов, рассказывая им о Сколково, воспринималось как должное.
Дело было в ходе визита президента Медведева в Америку. Я принимал участие в его организации и входил в состав официальной российской делегации – мы вместе прилетели президентским самолетом, жили в одной гостинице, участвовали в разных мероприятиях. Медведева – первым из российских лидеров – отвезли в Кремниевую Долину, познакомили со Шварценеггером и Стивом Джобсом, подарили айфон и завели ему твиттер. Оттуда мы полетели в Вашингтон, где подписали историческое соглашение с Массачусетским Институтом. Но когда мы оттуда съезжали… короче, меня попросили за все это удовольствие, жить вместе с Медведевым, расплатиться. Пятизвездочная гостиница, туда-сюда… Короче, я на это явно не рассчитывал, и почувствовал каким-то Кисой Воробьяниновым после «ночи утех и наслаждений», с которого Остап Бендер требует доплатить за двенадцать стульев с сокровищами – таких денег у меня с собой не было. В общем, из той гостиницы я просто сбежал. Стыдно, но я же не мог признаться, что вот я – организатор поездки Медведева, а денег у меня нет.
На меня потом долго ругался президентский протокол, а еще через некоторое время мы заключили договор со Сколково, чтобы больше такое не повторялось. И почему я не должен был брать эти деньги – я решительно не понимаю.
Отвратила ли меня история со Сколково от идеи взаимодействовать с властью? Безусловно, нет. Власть – это машина. Тупая и неуклюжая. Механизм, железяка, паровоз с пятью конкурирующими машинистами, каждый из которых к тому же норовит своровать уголек из тендера. Обижаться на машину, которая в этой ситуации дергается, плюется и обжигает паром – бессмысленно. Она совершает скачки, который постоянно могут ее отправить под откос и разрушить. И утащить за собой всех пассажиров, которые не могут пока поменять себе машиниста. Должен ли я в этой ситуации сбежать с поезда? Или самому разобрать пути, а там кто не спрятался, я не виноват? Или все-таки пытаться до последнего навести порядок в кабине и спасти хоть часть вагонов? Мой выбор – делать все возможное для пассажиров. Сорганизовать их на замену машиниста и самому встать у руля, если нужно.
Летом 2013 года моя уверенность в этом несколько поколебалась. Один за одним начались репрессии в адрес хорошо знакомых мне мэров от оппозиции. Сначала посадили Илью Потапова, мэра Бердска от КПРФ; потом настала очередь Евгения Урлашова, мэра Ярославля. В обоих случаях сценарий был похожий: якобы они взяли взятку, причем в обоих случаях – от своих злейших врагов-единороссов. Верится в это с трудом – настолько такое обвинение противоречит элементарному здравому смыслу. Ну это как если бы я пошел требовать взятку с печально знаменитого депутата Пехтина за исключение его из списка «золотых кренделей».
Конечно, все это не ново.

По статистике около 90% мэров городов, избранных от оппозиции, до конца уже первого своего срока полномочий либо вынужденно меняют партийность, либо отстраняются от должности или идут в тюрьму. Вероятность досрочной отставки или ареста для мэров от партии власти – около 5%.

Я полностью поддерживаю тезис, что вор должен сидеть в тюрьме вне зависимости от своих взглядов или партийной принадлежности, но предвзятость подхода очевидна даже ребенку. Тем более что с правящей партии спрос должен быть не меньше, а больше – она определяет отношение граждан страны к власти и государственности в целом. И подобная политика заставляет многих задавать себе простой вопрос: «если в результате участия в выборах ты только напрашиваешься на “особое” к себе отношение правоохранительных органов, может, лучше заняться чем-то другим? Может, лучше дать возможность жуликам и проходимцам от правящей партии завершить процесс разгрома великой страны, а включаться потом, когда их сметет волна праведного народного гнева?».
Когда-то на своем суде Нельсон Мандела сказал: «правительство при помощи насилия добилось лишь одного — породило ответное насилие. Мы неоднократно предупреждали, что, постоянно прибегая к насилию, правительство будет вскармливать в нашей стране ответное насилие до тех пор, пока наконец-то, противостояние между ними и моим народом не будет разрешено с помощью грубой силы». Другой великий человек, Гегель, задолго до него с досадой написал: «история учит человека тому, что человек ничему из нее не учится». Казалось бы, пример ЮАР перед глазами. Других аналогичных примеров, когда власти сами создавали себе проблемы своим упрямством и презрением к общественному мнению – пруд пруди, в том числе и в российской истории. Применение властями силы может лишь продлить ненадолго видимость стабильности, сделав ее крах в конце еще более болезненным.
Если бы у меня не было семьи и детей – я бы отошел в сторону. Возможно, даже уехал бы куда-нибудь на время, пока оно все не рухнет. Но чувствую, что не вправе так поступать. Буду, как та лягушка, барахтаться, пока сливки не превратятся в масло. И буду доказывать всем, что можно реализовывать свои идеи даже в той удушливой атмосфере, в которой живет сейчас Россия. Я буду участвовать в выборах – чтобы побеждать, и буду участвовать в проектах даже такого правительства – чтобы строить.
И уверен – рано или поздно я добьюсь перемен.


*1 - В «Бхагавадгите» эта фраза звучит так: «человек должен действовать из чувства долга, не стремясь к плодам своего труда, — так он придёт ко Всевышнему».
*2 - письмо к П. А. Вяземскому (24-25 июня 1824 г.)
*3 - В данном случае – речь идет об обороте созданных на основе этих технологий предприятий плюс стоимости оформленных патентов и полученных Институтом патентных отчислений. Коммерциализацией в MIT занимается специальное подразделение, созданное в 1986 году Джоном Престоном.
*4 - Полное название – Сколковский Институт Технологий
Subscribe

  • ГЛАВА 7. Моя Система

    Когда-то я наткнулся на замечательные слова великого русского поэта Иосифа Бродского: «всегда жальче кого-то другого… Я, например, за себя…

  • О новой элите

    Я вспомнил Гессе еще один раз, попав в 2004м году в Штаты в разгар президентской избирательной кампании. Тогда оппозиционный сенатор Керри (от…

  • О большом проекте

    Я, безусловно, романтик. В личной жизни. Но в делах – нет человека более далекого от романтизма, чем я. Твердо опираться на здравый смысл, ставить…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments